Прекрасный яростный мир
Перед ретроспективной выставкой российской арт-группы AES+F мы поговорили с художниками об их самых значимых проектах

Свою совместную творческую историю они — Татьяна Арзамасова, Лев Евзович, Евгений Святский — начали в 1987 году, образовав арт-коллектив AES, получивший свое имя по первым буквам их фамилий. Сразу после первой московской выставки они в поисках лучшей художественной доли и признания уехали в Америку, но вскоре решили, что их домом — и географически, и духовно — остается Москва. На международную карьеру этот факт повлиял даже положительно: арт-группа черпала вдохновение в процессах, происходивших в России в начале 1990-х, а затем и в каждый из ключевых моментов ее новейшей истории. AES+F (c 1995 года арт-трио стало квартетом — к нему присоединился фотограф Владимир Фридкес) принимали участие в Венецианской биеннале и показывали свои инсталляции и видеопроекты в ведущих культурных институциях по всему миру.

«Гронинген», цифровой коллаж, «Исламский проект», 2001

По-настоящему заметными AES+F стали благодаря актуальному и сейчас «Исламскому проекту» — серию работ, объединенных этим названием, они делали с 1996-го по 2003 год. Он начался с изображений Статуи Свободы, которая получила новую «одежду» — паранджу, а также главных мировых достопримечательностей — часть из них стала мечетями или же была преобразована при помощи характерных деталей исламской архитектуры. Некоторые узнаваемые пейзажи были «заселены» новыми местными жителями — будто сошедшими с трофейных фотографий бойцов с Ближнего Востока. В качестве впечатляющей тотальной инсталляции был открыт офис «Туристического агентства в будущее», заполненный открытками, кружками, плакатами и проспектами нового, полностью мусульманского мира.

«Бюджет в Америке у нас был два доллара в день, и мы выбирали, заплатить ли нам доллар за метро или съесть хот-дог»

Сейчас AES+F больше известны своими масштабными, эпическими видеопроектами, которые демонстрируются на нескольких экранах. Продуманная сценография и немалый размер создает ощущение полного погружения в новую, изобретенную художниками реальность. Впрочем, эта новая реальность — лишь отражение того мира, в котором все мы живем.

Арт-группа AES+F (слева направо): Лев Евзович, Татьяна Арзамасова, Евгений Святский, Владимир Фридкес

Как так получилось, что фактически первая персональная выставка AES состоялась в Америке?

Лев Евзович: Мы решили попробовать сделать карьеру в Америке — и отправились туда по приглашению одного местного коллекционера. Как у художников, приехавших из России в США, у нас было по $300 и огромные амбиции. Через два-три часа там мы поняли, что российское искусство не значит почти ничего. Глаза открылись на перестройку, Горбачева и все, что казалось таким значительным для всего мира.

Там мы видели жизнь под разными углами. С одной стороны — в доме пригласившего нас коллекционера, у которого в туалете висели Лихтенштейн и Уорхол, с другой — у левых художников, проводивших время в Никарагуа и боровшихся за идеалы социализма. А с третьей — у новоиспеченных русских эмигрантов в Нью-Йорке. Бюджет в то время был у нас три доллара в день, и мы выбирали, заплатить ли нам доллар за метро или съесть хот-дог. Метро мы пользовались, потому что у нас была тележка с работами, с ней мы ездили по разным галереям. В результате этих поездок у нас и открылась выставка в Бостоне. Первым, кто туда вошел, был молодой человек с прекрасной девушкой — они приехали на «Феррари», — он-то тогда и купил первую работу за тысячу долларов, которые легли на счет пригласившего нас коллекционера, так как у нас никаких счетов в США не было. Обратно мы получили ее через много-много лет.

Татьяна Арзамасова: Мы называем ее «святая тысяча». Она была чем-то вроде «неразменного доллара», который американский отец дает своему сыну.

Евгений Святский: Факт покупки работы с первой выставки внушил нам некоторую уверенность. Когда мы только приехали, наш американский коллекционер предупреждал о том, что если нам предложат выставку через год или два — это будет хорошо. Ожидание в год считалось нормальным, но если больше — шансов на успех уже оставалось мало. А тут мы практически сразу ее получили.

«Леди и Вождь», живопись, проект «Пир Трималхиона», 2011

После первой поездки в Америку не было желания остаться там навсегда?

ЕС: Мы об этом тогда думали.

ТА: Тогда многие предлагали, и это легко было сделать.

ЛЕ: У нас был достаточно травматический выбор, поскольку остаться было можно, но мы понимали, что большими художниками там не станем. Мы вернулись в более острую для нас ситуацию, которая тогда была в России.

ЕС: Потенциально более полную приключениями и возможностями для творчества.

ЛЕ: В России очевидно тогда начиналось нечто интересное, в чем мы могли бы участвовать, хотя, с другой стороны, арт-мир представлял собой полную пустыню, где только-только начинало что-то появляться.

ЕС: Еще мы увидели, как живут художники в Америке, какая конкуренция и какой объем работы нужно проделать, чтобы хотя бы немного быть замеченными, и решили развивать карьеру в другом месте.

В 1998 году мы показывали проект Who Wants To Live Forever c окровавленной принцессой Дианой под музыку Меркьюри

После Америки вы начали активно выставляться в Европе.

ЕС: Да, пошла череда европейских выставок и грантов, которые позволяли делать проекты во Франции, Швейцарии, Германии.

Проект Last Riot. «Карусель», цифровой коллаж, 2007

В какой момент вы почувствовали, что вас в международной арт-среде начали принимать? С «Исламского проекта»?

ЛЕ: С «Исламского проекта» началась какая-то другая биография.

ЕС: Нам вообще везло: нас рекомендовали после каждой выставки, и каждый этап не оставался незамеченным.

ЛЕ: Но известными художниками мы стали действительно после «Исламского проекта». Все, что было до него, можно охарактеризовать как полустуденческую жизнь: получение образования и опыта, но не более того. Как будто мы находились не в центре событий, а где-то сбоку.

Стил-кадр из видеопроекта Last Riot, представлявшего Россию на Венецианской биеннале в 2007 году

«Исламский проект» стал пророческим. По-вашему, художники все же обладают неким даром предвидения?

ЕС: Художник в широком смысле.

ЛЕ: В нашем случае это все до анекдота совпало: банальность о провидческом даре художника получила фактическое — хоть и чрезвычайно грустное — подтверждение. В 1996 году мы сделали одну из работ, на которой силуэт Нью-Йорка был показан без башен-близнецов.

ЕС: При этом каждая выставка, в рамках которой показывался «Исламский проект», на следующий день сопровождалась большой фотографией и материалом на передовице главных местных газет.

ЛЕ: Проект был рассчитан на некоторую провокацию медиа. Мы также специально выпустили почтовые открытки, и они начали распространяться по международной арт-среде. Когда мы однажды пришли в Нью-Йорке в Музей Гуггенхайма на встречу с куратором, у него на столе как раз лежали эти открытки, и он с радостью узнал, что это именно мы их выпустили. Это было то время, когда существование искусства в «белом кубе» подвергалось сомнению со стороны арт-мира, и городские интервенции, перформанс — все, что нарушало привычный уклад, — были интересны и чрезвычайно востребованы. И мы тоже попали в эту историю.

«Рыцарь и Смерть», цифровой коллаж (2013) из проекта Allegoria Sacra («Священная аллегория», 2011).

В какой момент в ваших работах появилось видео?

ЛЕ: Во второй половине 1990-х. Но это был совсем не тот формат видео, с которым мы сейчас ассоциируемся. К примеру, в 1998 году мы показывали проект Who Wants to Live Forever (c окровавленной принцессой Дианой, позирующей перед папарацци под музыку Фредди Меркьюри — The Rake).

ТА: Главной мыслью там было: кто хочет жить вечно, стать знаменитым — должен умереть.

ЛЕ: Это была одновременно работа про массмедиа и провокация самих медиа. Но видеоязык, с которым мы ассоциируемся, впервые появился в нашем эксперименте Last Riot («Последнее восстание») — в 2005–07 гг. (в 2007 году работа была показана на 52-й Венецианской биеннале в национальном павильоне России — The Rake).

Цифровой коллаж и живопись «Инквизиция или женский труд» из проекта Inverso Mundus («Перевернутый мир», 2015).

В 2007-м вы как раз показали первую большую ретроспективную выставку в Санкт-Петербурге. Вы возвращаетесь туда с ретроспективой и в июле этого года.

ЛЕ: Да, выставка пройдет в Манеже. Там будет и «Исламский проект» в виде бедуинского шатра, который мы сделали в 2000 году для музея во Франции. Он состоит из ковров, сшитых в Каире мужскими руками, на детали которых с помощью цифровой печати нанесены изображения.

ЕС: Из видео будет наша «Трилогия» — The Liminal Space Trilogy, видеоработы «Последнее восстание» (2007), «Пир Трималхиона» и Allegoria Sacra (2011) — плюс Inverso Mundus (2015).

ЛЕ: Еще будет наша последняя работа — видео для оперы «Турандот» на музыку Пуччини, премьера которой состоялась в Палермо в январе этого года. В Манеже мы покажем запись самой оперы, а отдельная инсталляция будет демонстрироваться в Лахта-центре в январе 2020-го, но уже как наш самостоятельный проект, посвященный будущему и феминизму, со специально написанной для него музыкой.

Цифровой коллаж и живопись «Инквизиция или женский труд» из проекта Inverso Mundus («Перевернутый мир», 2015).

Как появился проект с оперой?

ЛЕ: Арт-директор одного из больших и известнейших мировых театров — театра Массимо, и молодой итальянский режиссер Фабио Черстич предложили нам сделать оперу. Они сначала хотели дать нам что-то из барокко, но потом решили, что нужно остановиться на чем-то более монументальном, с огромными хорами — в «Турандот» же поет 120 человек.

Сколько заняла вся подготовка?

ЛЕ: Около года.

Видео для постановки оперы «Турандот» в театре Массимо в Палермо.

Это был ваш первый опыт работы над оперой?

ЛЕ: Да, хотя до нее мы работали над театральными постановками.

ЕС: Сейчас, к примеру, в Москве в Электротеатре три-четыре спектакля в сезон идет наш совместный проект с Александром Зельдовичем — «Психоз». Мы были там художниками-постановщиками.  

Сколько стоит в производстве один видеопроект?

ЛЕ: Всегда по-разному: сильно дороже, чем обычный видеопроект в арт-мире, но все-таки несколько дешевле, чем игровое кино.

ЕС: Все же художников, которые делают такие по сложности проекты, в мире немного — их число измеряется в лучшем случае десятками.

За более чем 30-летний период совместной работы у вас не сформировалась усталость друг от друга? В арт-среде есть шутка, что задача любого арт-коллектива — распасться. Взять Комара и Меламида, Виноградова и Дубосарского…

ТА: А Гилберт и Джордж стоят как две скалы, Пьер и Жиль — стоят как две скалы, Ева и Адель — вообще…

ЛЕ: …уже давно стали одним человеком. Все, кого мы перечислили, — это пары, а нас четверо — и у нас больше шансов для баланса. Мы работаем с различными медиумами — от живописи до VR, есть много сфер, где каждому из нас найдется занятие.

А ты уже подписался на The Rake? В нашей рассылке — лучшие материалы сайта, актуальные новости и эксклюзивные предложения для подписчиков.