Парфкуратор
Фредерик Маль называет себя издателем ароматов, но также его работа близка к деятельности арт-куратора. Мы встретились, чтобы поговорить об искусстве, коллекционировании и кризисе нишевой парфюмерии
Фотография над камином — «Автопортрет SP5-88» (1988) Джона Копланса — соседствует со старинной бронзой и дизайнерской мебелью — стулья Butterfly и Wiggle, Vitra

Правда ли, что поначалу вы хотели стать арт-дилером?

Да, я многое делал наоборот. Несмотря на то, что мой отец закончил Гарвард, я принадлежу к не самому амбициозному поколению. Все, чем я хотел заниматься, — это некоторый симбиоз коммерции и искусства — арт-дилерство. В Нью-Йорке была школа Sotheby’s для образования экспертов, но они принимали людей, уже имевших диплом по истории искусства. Отец счел это безумием — «ты будешь банкиром, как и я!», — но все же я поступил в школу Sotheby’s, когда мне не было и 18. Я изучал одновременно коммерцию и историю искусства, много смотрел кино и научился соотносить время и стиль. В те годы я довольно много тусовался, почти каждую ночь проводил в Ice Palace, Xenon, Studio 54. В таких местах ты становишься наблюдательным. И мне нравилось анализировать стиль людей и то, как они носят тот или иной аромат. Тогда на рынке было куда меньше духов и они были более своеобразными. Так развивался мой интерес к парфюмерии. Это были очень информационно насыщенные годы для меня. Я помню, как пасынок Кристо однажды позвал нас к себе домой…

Их квартира тоже была целиком обтянута тканью, как и работы Кристо?

Не совсем, но у него было немного Кита Харинга, — мы встречали его в метро, в те годы он расписывал мелом стены в подземке. Но во всем этом было так много энергии. И даже когда ты не самый креативный человек, она возвышает тебя до определенного уровня, наполняет. Хорошее искусство — музыка, живопись, фотография — производят на меня такой эффект. Одним словом, в эти годы я что-то понял про стиль, но также про себя самого.

Многие нынешние коллекционеры попросту не знают, что было раньше, для них современное искусство является самодостаточным

Мне как-то попались снимки вашей квартиры в Нью-Йорке, наполненной очень эклектичным искусством: фотографии, гравюры, абстрактная живопись, африканские маски, бронза и картины XVII века… Как все эти очень разные произведения пришли в вашу коллекцию?

Это микс всего. Большая картина в гостиной венецианского живописца эпохи Ренессанса принадлежала моему отцу. С ней я вырос — и это то, что я мечтал иметь, еще будучи ребенком. Так и сказал своему брату: ты можешь взять что угодно, но я хочу эту картину. Для меня в ней есть что-то отеческое. Остальное приобрел со временем. Фотографию Джеффа Уолла я купил в арт-галерее в Нью-Йорке. Мне всегда нравились работы Жана Дюбюффе. Мне кажется, он становился лучше и лучше и под конец звучал, как симфония. У меня есть пара работ его последних лет.

Я начал коллекционировать искусство, будучи еще совсем юным, когда денег не было. Тогда я покупал гравюры и платил за них в рассрочку. Когда дела наладились, я стал позволять себе вещи, которые действительно хотел. Но всегда существует искусство, которым я хочу обладать, но оно слишком дорого для меня. Пожалуй, это самое печальное в коллекционировании.

Мое мнение таково, что хорошего качества работа не потеряет свою силу со временем. И есть смысл в том, чтобы объединять вместе такие сильные произведения. Правда, идея того, что они все должны быть в одном стиле, мне совершенно не близка. Я не поступаю так с ароматами, которые выпускаю, и с искусством, которое находится в моей коллекции.

Если произведение искусства слишком высоколобое, и вам нужно десять раз объяснить его смысл, это не для меня

Я всегда искал качество в людях — неважно, кто они, каков их статус или возраст. То же самое с искусством: если я нахожу что-то, что мне нравится в молодом художнике, я куплю его работу. Единственное, что приводит меня в замешательство, так это истерия вокруг современного искусства. Когда мои родители собирали свою коллекцию, не существовало понятия «современное искусство», было послевоенное искусство, поскольку ощущение войны еще никуда не ушло. Идея современного искусства появилась в 70-е, и мне она не слишком нравится. Многие нынешние коллекционеры попросту не знают, что было раньше, для них современное искусство является самодостаточным.

Для меня существует хорошее и плохое искусство. Как и люди — бывают с хорошим вкусом, а бывают вовсе без вкуса. Но не существует разновидностей вкуса: вот такой, вот другой. Поэтому я не устанавливаю для себя рамок. Последняя работа, которую я купил, — XVII века, и я ею очень горжусь. До этого я купил произведение французского скульптора Жан-Люка Мулена. Но вся эта идея собирательства современного искусства — всего лишь новая буржуазность и сплошная конвенциональность в моих глазах.

Фредерик Маль на кухне в нью-йоркской квартире. За спиной — литография Роберта Лонго, слева — Роя Лихтенштейна, справа вверху — детский рисунок дочери Луизы. Стол Ээро Сааринен, Knoll

Люди приобретают то, что им советуют арт-консультанты в качестве инвестиций, мало кто покупает по зову сердца.

Верное замечание. Я считаю, что это одна из величайших ошибок нашего времени. Идея инвестиций по-своему дика. Рассматривать в таком ключе — это все равно что вместо произведений искусства выбирать доходности. Это начало катастрофы, очень опасный путь. Я покупаю вещи, которые вызывают у меня порхание бабочек в животе. Рынок искусства стал слишком неинтересным, потому что все хотят одно и то же. Мне же представляется интересным приобрести то, что не нужно всем подряд.

Мне кажется, это созвучно тому, что вы делаете в парфюмерии. Я сужу скорее как потребитель, но среди армии нишевых брендов ваш — один из немногих, у кого есть свой стиль и кто не поступается принципами. Остальное для меня сливается в нечто неразличимое и бесхарактерное.

Но и для людей, которые этим занимаются, тоже — что очень печально. Это то же самое, что и с арт-инвестициями. Если вы создаете что-то, вкладывая душу, это намного интереснее для вас самих и для других людей. Ужас в том, что компании, парфюмерные или в арт-бизнесе, делают одно и то же: зарабатывают в краткосрочном периоде, но я в этом смысле верю в старые правила инвестиций — покупай, когда все плохо, и продавай, когда все хорошо.

Обычно коллекционеры делятся на две группы — тех, кто собирает искусство очевидное, и тех, кто предпочитает произведения, которые не сразу обнаруживают свой смысл. К какой группе вы себя относите?

Мне представляется, что смысл не должен быть слишком очевиден. Чего я стараюсь избегать, так это художников, которые, как пони в цирке, обучены выполнять только один трюк. И это весьма печальное зрелище. Все великие мастера постоянно учатся. Посмотрите на искусство Дэвида Хокни или Стивена Шора — вы наблюдаете, как эти люди развивались, как они начинали, пытаясь порвать с привычными стандартами, находились в постоянном поиске. Я ценю художников, которые не удовлетворены собой и продолжают искать, а не тех, которые освоили один трюк и вняли совету галериста — «продолжай делать так, потому что это приносит нам деньги».

Моя работа состоит не в том, чтобы задавать тон, потому что тон задает личность парфюмера. Моя работа — распознать этот тон и дать ему прозвучать

Если произведение искусства слишком высоколобое, и вам нужно десять раз объяснить его смысл, это также не моя вещь. Я думаю, что сюрреализм действительно изменил искусство в том смысле, что оно стало слишком ментальным. Если мне нужно невероятное усилие, чтобы понять произведение, — возможно, оно слишком сложное. А если оно меня озадачивает, вызывает вопросы, тогда оно мне интересно. Но если эта загадка неразрешима, мне становится скучно. Это правильный баланс. Но обычно на выставке я покупаю более сложную работу.

Будем честны — нередко, когда вы все же приходите к пониманию произведения, оказывается, что никакого смысла в нем вовсе нет.

Но должен быть хотя бы элемент удовольствия. Если произведение, как пинок по заднице, всякий раз напоминает, что вы слишком тупы, чтобы понять его, то, знаете, я не мазохист.

Возвращаясь к Хокни и его недавним ретроспективам в Париже и Нью-Йорке, — 80-летний художник берет iPad и делает на нем фантастическое искусство.

Он настоящий художник. Он не умеет играть. В нем много обаяния той эпохи — свет и эта модная манера письма. Но если присмотреться, он отличный рисовальщик, его рисунки — почти как у Пикассо в 1920-х. Да, в нем чувствуется поп-арт, но он не следует ему буквально. Дэвид настоящий атлет от искусства.

Случалось ли вам, глядя на произведение искусства, думать о том, что вы хотите, чтобы ваши ароматы оказывали подобный эффект на людей?

Несомненно. Но спешу напомнить, что я не художник. Художник — это парфюмер. Это его экспрессия. Я думаю, Жан-Клод Эллена был бы жизнерадостным типом художника, как Дэвид Хокни. И было бы странно просить его сделать что-то подобное Хаиму Сутину. Он полная ему противоположность. А вот если вы думаете о Морисе Руселе, тогда это мир Сутина и Рембрандта. Доминик Ропьон — это буквально Пикассо. Он способен сделать все что угодно, от простого скетча и абстрактной структуры до «Герники». Моя работа состоит не в том, чтобы задавать тон, потому что тон задает личность парфюмера. Моя работа — распознать этот тон и дать ему прозвучать. И искусство для меня — это всегда способ вспомнить, кто я есть, и остаться верным себе и тому, что я делаю.

Однако, мне кажется, однажды вы устроили нечто вроде арт-перформанса, когда раскладывали в мусорные корзины Верхнего Ист-Сайда парфюмерные образцы.

Это не был перформанс — скорее акт глубочайшей паранойи. Мы выросли в довольно заметную компанию в этом бизнесе. И многие нас копируют. Мой офис находился за магазином на Мэдисон-авеню. Это было в то время, когда мы работали над ароматом Portrait of a Lady, и у меня скопились сотни образцов, поскольку я все храню. Таким образом проще вернуться на несколько шагов назад и понять, не потерялись ли мы в пути. К тому моменту у меня было уже 500 образцов аромата, и я не знал, что с ними делать. Я подумал, что если положу их все вместе в мусорную корзину у здания, кто-нибудь их украдет. Так что я решил рассортировать их по нескольким мешкам и разложить в разные мусорные баки ночью, чтобы никто не догадался, что это такое, и они гарантированно попали на свалку. По правде, это всегда проблема — что делать с таким количеством образцов, когда вы закончили работу. В конце концов, это довольно хорошие, достойные духи.

фото: Bill Gentle
Подпишитесь, чтобы еженедельно получать лучшие материалы The Rake