Есть только Мик
Как-то Мик Джаггер сказал, что в 40 лет уйдет со сцены, потому что не хочет видеть, как Rolling Stones превратится в развалину. Но вот Мику стукнуло 75, а «Роллинги» до сих пор успешно гастролируют, а их лидер бодр, полон сил и не растерял своих ярких перьев

Если вы решите нарядиться Миком Джаггером для костюмированной вечеринки, у вас ничего не выйдет: никто не знает, что делает Мика Джаггера Миком Джаггером. Однако, при всей его нарочитой простоте и развязной гедонистичной грубоватости, более стильного, легкого и элегантного человека сложно представить. Джаггеру нравится не нравиться. Несмотря на эгоцентризм, он ненавидит беседы о себе самом. От него были без ума самые роскошные и странные женщины нынешнего и прошедшего века, и многих из них он пережил. «Ужасный человек, жуткий бабник, еще и некрасивый!» – говорила про него одна из них.

Ему 75, и у него недавно родился восьмой ребенок. Говорят, его главный секрет – не обращать внимания на время, и тогда оно не обратит внимания на тебя. Прошлое с его колоссальными достижениями представляется ему размытым и неважным (ведь оно уже прошло), он ненавидит авторефлексии, с трудом анализирует свои поступки (по слухам, его автобиографию в 1983-м британское издательство отозвало из печати (немыслимо скучная!) и, как настоящий экстраверт, весь обращен в мир и в будущее.

Мы ознакомились с немногочисленными (Мик и правда не любит говорить о себе) интервью Джаггера, чтобы сформулировать правила его уникальности и неподдельности.

Сцена и вечность

Разумеется, я не буду заниматься этим вечно! (1969)

Для меня творчество неразрывно связано с личным опытом – чем больше ты испытал, тем лучше твои песни. Нужно уметь себя сдерживать, но при этом освобождать воображение. Нельзя пережить некий опыт и просто так это оставить. Надо пробовать его приукрасить, вывести в область воображения. Это развлекательная составляющая моей работы. Скажем, вот ты выглянул из окна, там играют дети. Возможно, ты ничего и не почувствовал. Но позволь своему разуму расслабиться и помечтать. Представь, что в окно выглянул какой-то старик. Ставишь себя на место другого человека – и пишешь совсем другие вещи: это очень подсознательный процесс. Смотришь, молодой человек вдруг выдает зрелую мысль. Я когда-то много читал Пушкина, и все его тексты автобиографичны. Хотя не полностью. Например, он никогда не был в Сибири, но там были его друзья, поэтому он пишет об этом. Ты берешь за основу собственный опыт, но смешиваешь его с наблюдениями друзей и собственным воображением.

Если вы бывали в ситуациях, когда происходит выброс адреналина – разгоняли машину до запредельной скорости или посещали финальный матч баскетбольного чемпионата – так вот, моя работа гораздо более адреналиновая. Наши концерты и так похожи на спортивные мероприятия. Они даже проходят в тех же местах. И ощущения там такие же – присутствия на очень важном событии. Я был на всяких мировых кубках, и я даже не помню, кто и с кем играл, но я помню, что Я Там Был. Вы не запомните, какие именно песни играли Rolling Stones, но на всю жизнь запомните, что Вы Были Там.

Обожаю смотреть на себя на сцене. Если вижу себя на экране, не могу оторваться, серьезно. У меня и правда есть какой-то животный магнетизм.

Как-то во время выступления меня спросили, вспоминаю ли я 60-е, когда выхожу на сцену. Знаете, милые мои, если бы я об этом думал, я бы пропал. На сцене нет времени думать о том, как красив закат, – иначе мгновенно потеряешься. Нельзя думать о том, какое шоу ты будешь смотреть по телеку, когда вернешься в отель. Нужно быть внимательным каждую секунду. Вокруг полно кабелей, среди которых надо осторожно перемещаться. Иногда бывает темновато, люди швыряют в тебя что попало. Сцена вообще довольно опасное место.

Для меня публика – это конкретные личности, а не абстрактное море народа. Я часто говорю себе: «О черт, какая хорошенькая девочка, прекрати на нее пялиться!» Но пялиться полезно – в публике важно найти нескольких человек и установить с ними контакт глаза в глаза. Я часто делаю это специально, чтобы помнить, что это не просто толпа.

Безусловно, я не хочу выходить на сцену и пафосно стоять там, как Скотт Уокер. Я не так уж круто пою, понимаете? Я не Том Джонс, но мне наплевать. Мои выступления чрезвычайно просты по своей природе – они вызывают эмоции, и так и должно быть.

Секс и юность

Я решительно не поддерживаю мысль о том, что нужно стремиться вечно оставаться двадцатилетним. Это крайне опасно.

Что порой действительно расстраивает во мне людей – это то, что я мужчина, а не женщина.

Вообще-то я не тренируюсь часами около зеркала, чтобы выглядеть сексуально.

Я никогда в жизни не был по-настоящему, глубоко, смертельно влюблен. Видимо, я не такой уж эмоциональный человек.

Стиль и элегантность

Я не консультирую остальных участников группы насчет того, что им надевать на сцену, однако иногда я смотрю на них и говорю: «Наверное, лучше тебе это не стоит носить».

Одежду нужно подбирать под цвет и под особенности своего тела. Если игнорировать эти две вещи, можно зайти не туда.

Дизайнерские вещи, в которых я предпочитаю выходить на сцену: одежда от Costume National. Несколько отличных пиджаков от Александра МакКуина. Эди Слиман еще в Christian Dior сделал несколько потрясающих футболок, пиджаков и костюмов – все это я тоже надеваю на сцену. Кожаная одежда от Тодда Линна. Дирк Шонбергер – брюки и рубашки. Фантастический пиджак от Bodyworship. Как вам кажется, это хороший список?

Иногда я вижу где-то свои старые фото, и меня буквально скрючивает: чем я думал, когда надевал это? У меня было невероятное количество отвратительных вещей. Возможно, в свое время они были довольно неплохими. Вероятно, это и есть мода или что-то в этом роде?

После смерти Лорен я стал находить огромное утешение в том, чтобы носить на сцене одежду ее дизайна, а также окружать себя вещами, которые она сделала специально для меня. В эмоциональном смысле это вовсе не тяжело. Наоборот, в этом есть что-то трогательное. У меня огромная коллекция вещей от Лорен, и менеджер моего гардероба буквально сходит с ума, когда я требую взять в концертный тур их все. Лорен обладала невероятной внимательностью к деталям и покрою – как и Александр МакКуин, вещи которого я тоже ношу на сцене. Их одежда великолепно подчеркивает форму тела, и даже на большой сцене ты всегда видишь четкий, идеальный силуэт.

О том, как могут влиять на моду вещи, которые были в тренде больше тридцати лет назад, еще в 1960-х Карл Лагерфельд спрашивал у Коко Шанель. Все это движется по кругу. Думаю, всю свою жизнь я был на обочине фэшн-бизнеса. А сейчас сижу и вместе с дизайнерами обсуждаю футболки группы, которые мы продаем публике перед концертами, – чтобы сделать дизайн новых футболок, мы переделываем дизайн очень старых. Это все довольно забавно.

Обувь – важнейшая деталь сценического костюма. На большой сцене ты имеешь дело с огромным разнообразием поверхностей. Тут и дерево, и металл, и лестницы, и много всякой ерунды, чтобы переступать через нее, а еще там бывает мокровато и довольно скользко. Обувь должна быть очень практичной. Обычно я стараюсь подбирать теннисные туфли или кроссовки с хорошей поддержкой стопы, чтобы не подвернуть ногу.

Мужчины не очень заинтересованы в одежде, которая потрясающе выглядит, но фантастически неудобна. Нам нужна не боль, нам нужен комфорт.

В 60-х я обожал комбинезоны от Осси Кларка. Надеваешь такой, и кажется, что на тебе вообще ничего нет. Так легко двигаться, и при этом он так сексуально тебя облегает. Осси сделал для меня несколько внесценических комбинезонов, в которых я путешествовал с тогдашней женой Бианкой. Мы обычно являлись в аэропорт в одинаковых комбинезонах.

Люди сейчас уже не наряжаются так, как раньше. Раньше, скажем, приходишь в театр – все нарядные. Я немного скучаю по временам, когда одежде для выхода в свет придавалось большее значение. А то приходишь в театр, а там всюду парни с не самыми красивыми ногами в шортах и шлепанцах.

Я не против того, чтобы раскапывать в шкафах старую одежду и носить ее. Но раскапывать старые истории – увольте, это дико скучно…

Время и старость

Я живу в настоящем моменте. Я даже не думаю: «С ума сойти, я до сих пор это делаю!» Вместо этого я просто это делаю. То есть я действительно просто делаю это. И я не думаю: «Как быстро пронеслась жизнь!» Потому что для меня она еще не пронеслась, она продолжает происходить.

Важно, чтобы у тебя в жизни были как минимум некоторые вещи, о которых ты не разговариваешь с другими. Когда все эти поп-звезды разглагольствуют о своих плохих привычках, мне это кажется чудовищной безвкусицей. Если это им помогает от них избавиться, тогда ладно. Но мне это кажется скучным. Для некоторых общение с журналистами на тему своей личной жизни и внутреннего мира – что-то вроде терапии. Но я из тех, кто держит важное при себе. Я и так всегда на виду. Я счастлив в те дни, когда у меня есть возможность не думать и не говорить о себе. Когда на тебя направлено столько внимания, превращаешься в избалованного ребенка.

Старость – это когда все говорят про твое прошлое, а не про будущее. Я боюсь оценивать свою карьеру и смотреть в прошлое с мыслями о том, чего я добился. Потому что либо у тебя появляется это скучное чувство удовлетворения, либо ты говоришь себе: «неужели я потратил свою жизнь на это дерьмо?» Или, что еще хуже, думаешь: «ну что ж, еще пару лет и хватит, займусь чем-нибудь другим».

Я всегда полон сил и энергии. Думаю, это и держит меня на плаву. Так что вопрос о том, что делать, когда силы закончатся, для меня пока не стоит очень остро.

Если вам за шестьдесят и вы хотите сохранять прежний уровень энергии, вот вам мой совет: переезжайте во Францию, не работайте больше тридцати часов в неделю и почаще танцуйте вместе со своими детьми. А если не умеете танцевать, пусть они вас научат.

Прошлое — это неплохое время. Не надо ни забывать о нем, ни жалеть. Но не стоит быть его пленником.

фото: Rex Features/Fotodom.ru
Подпишитесь, чтобы еженедельно получать лучшие материалы The Rake